Направления совершенствования методики расследования захвата заложников в пенитенциарных учреждениях

Захваты заложников в учреждениях уголовно-исполнительной системы 2024–2026 годов (СИЗО-1 Ростова-на-Дону, исправительные учреждения в Енакиево и Суровикино) обнаружили устойчивые признаки, которыми прежние частные методики не оперировали: режимная территория, захватчики из числа осужденных за террористические преступления, силовая развязка с гибелью большинства из них, видеообращения о принадлежности к запрещенной организации. Захваты в следственных изоляторах фиксировались в 2006, 2009, 2022 и 2024 годах, и при общей нераспространенности они неизменно вызывают активизацию всей правоохранительной системы региона [9, с. 60]. Эти признаки задают направления, по которым методику расследования следует развивать.

Первое направление – диагностика следственной ситуации. Классификация по одному основанию (судьба захватчиков: задержаны, скрылись, ликвидированы) недостаточна: ростовский и суровикинский эпизоды по нему совпадают, тогда как программы расследования различались, и различие задавала судьба заложников. В литературе типизацию ситуаций по делам террористической направленности предлагают строить по критерию наличия или отсутствия сведений о личности преступника, выделяя ситуации задержания, розыска скрывшегося, гибели преступника при наличии отдельных данных о нем и полной неизвестности [10, с. 158]. Применительно к захвату заложников этот критерий целесообразно дополнить вторым основанием – судьбой заложников, – а пенитенциарный сценарий выделять как накладывающийся тип [1, с. 178]. Под каждый тип разрабатывается программа первоочеред - ных действий; при этом авторы прямо констатируют отсутствие на сегодняшний день отдельной криминалистической методики расследования преступлений террористического характера и четких типовых программ действий следователя [10, с. 157], что подтверждает потребность в их разработке. Алгоритмизация и программирование расследования отнесены к перспективным направлениям методики [2, с. 30].

Для типа «захватчики ликвидированы, заложники живы» программа включает осмотр места происшествия и тел погибших, установление их личности дактилоскопическим и молекулярно-генетическим исследованиями, изъятие средств связи и цифровых носителей, допрос освобожденных заложников и сотрудников учреждения, использование результатов оперативно-розыскной деятельности. При гибели захватчиков доказывание умысла и цели понуждения, образующих состав ст. 206 УК РФ, смещается на косвенные средства: видеообращения, переписку, показания знавших их лиц. Версии о мотиве и о связях с террористическими структурами становятся узловыми, поскольку ошибка в них влечет неверную квалификацию сопутствующих составов (ст. 205, 205.1, 205.5 УК РФ).

Криминалистическому анализу помогает классификация захватов по целям, разработанная в литературе: криминальные, политические, военные, националистические и патологические [8, с. 218]. Для эпизодов захвата заложников в учреждениях ФСИН в 2024 году характерно сочетание стремления к незаконному освобождению с идеологической, экстремистской мотивацией, что прямо влияет на построение версий и на круг сопутствующих составов. Полезно и разграничение захвата на явный, когда известно местонахождение преступников и заложников, и скрытый [8, с. 218]; пенитенциарный захват относится к явному, что определяет приоритет осмотра режимной территории и работы с ее документацией.

Второе направление – производство следственных действий с учетом специфики объекта.

Осмотр места происшествия по ст. 176–177 УПК РФ ведется на территории, измененной штурмом; следы, оставленные силами освобождения, подлежат обособлению от следов преступников. К участию привлекаются специалист-криминалист, судебно-медицинский эксперт, при необходимости взрывотехник. Освидетельствование (ст. 179 УПК РФ) фиксирует повреждения у заложников и захватчиков, следы использования оружия (посредством получения смывов с рук и лица). Предъявление для опознания (ст. 193 УПК РФ) применяется в двух формах – опознание выживших захватчиков очевидцами и установление личности погибших. В ряде эпизодов при засекречивании свидетелей возможно проведение опознания в условиях исключающих визуализацию опознающего (ч.8 ст. 193 УПК РФ). Проверка показаний на месте (ст. 194 УПК РФ) и следственный эксперимент (ст. 181 УПК РФ) восстанавливают маршруты и механизм события на сложной планировке режимного объекта. Получение образцов для сравнительного исследования (ст. 202 УПК РФ) обеспечивает результативность экспертиз. Особенно это важно при проведение геномно-молекулярных исследований.

Допрос распадается на разновидности с разной тактикой. Допрос освобожденных заложников осложнен психотравмой; при сомнении в способности потерпевшего правильно воспринимать обстоятельства назначается судебная экспертиза по п. 4 ст. 196 УПК РФ. Допрос несовершеннолетних потерпевших ведется по правилам ст. 191 УПК РФ. Допрос выживших обвиняемых требует готовности к противодействию и к попыткам выдать освобождение заложников за добровольное в смысле примечания к ст. 206 УК РФ.

Третье направление – цифровая доказательственная работа. По захватам террористической окраски электронные источники нередко становятся основным материалом доказывания: трансляция из захваченного объекта, переписка в мессенджерах, данные операторов связи. Усиление роли электронных доказательств отнесено к ключевым следствиям цифровизации судопроизводства [3, с. 518]. Методически это требует планирования контроля и записи переговоров (ст. 186 УПК РФ) и получения информации о соединениях между абонентами (ст. 186.1 УПК РФ) как штатных, а не факультативных действий. Обнаружение, изъятие и исследование цифровых следов проводятся с участием специалиста; нарушение процессуальной формы влечет недопустимость доказательства по ст. 75 УПК РФ. Наиболее актуальным является производство оперативно-розыскных мероприятий по поручению следователя направленных на выявление цифровых следов преступления. Применению подлежат такие системы, как «Спрут» (установление связи субъектов преступного формирования на основании знаний о преступных формированиях, связей между лицами, экономических составляющих и фактов, представляющих оперативный интерес). [11, с. 28].

С цифровой работой связано использование специальных знаний, которое требует разграничения двух форм. Процессуальная форма – назначение экспертизы и привлечение специалиста к следственным действиям; непроцессуальная – справочно-консультативная помощь, не оформляемая как самостоятельное действие [4, с. 28]. По захватам заложников непроцессуальная форма работает на досмотре, и при изъятии электронных носителей, электронных гаджетов, процессуальная завершается заключениями.

Назначаются судебно-медицинская, баллистическая, взрывотехническая, молекулярно-генетическая, компьютерно-техническая экспертизы; для доказывания мотивации – психолого-лингвистическая; при сомнении во вменяемости об- виняемого обязательна судебно-психиатрическая экспертиза (п. 3 ст. 196 УПК РФ). Подмена экспертизы консультацией специалиста там, где закон требует заключения эксперта, лишает сведения доказательственного значения.

Четвертое направление – организационное взаимодействие. Освобождение заложников разворачивается в экстремальной обстановке, требующей четкого механизма взаимодействия всех привлекаемых сил и средств; отсутствие такого механизма названо в числе ключевых организационных проблем [8, с. 217]. По делам данной категории следственно-оперативная группа создается незамедлительно и действует во взаимодействии с оперативным штабом контртеррористической операции [5, с. 24]. Письменные поручения о производстве оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий даются по ст. 38 и 152 УПК РФ позволяют своевременно производить локализацию средств фиксации цифровых следов, в части телефонных переговоров, переписки, транзакций денежных переводов, а также совершенствованием оперативно-розыскной работы по разработке религиозно-экстримистких объединений в среде контингента находящегося в пенитенциарных учреждениях. Результаты оперативно-розыскной деятельности используются в доказывании при условии их соответствия требованиям к доказательствам (ст. 89 УПК РФ).

С подразделениями, проводящими освобождение, заблаговременно согласуется фиксация обстановки до и после штурма и порядок передачи изъятого: чем позже налажено взаимодействие, тем больше доказательств утрачивается.

Переговорная фаза не является следственным действием, но дает сведения о числе и состоянии заложников, требованиях, поведении и мотивах захватчиков [6, с. 87]. На современном этапе активно привлекаются к переговорным группам представители религиозных объединений.

Переговорный материал – записи и протоколы – подлежит процессуальному закреплению, поскольку образует основу вывода о цели понуждения и о добровольности освобождения. Привлечение психолога к переговорной группе и психологическое обеспечение переговоров следует считать штатным элементом работы по делу [7, с. 243].

Пенитенциарные эпизоды осложнены тем, что часть захватчиков отказывается от переговоров по идеологическим мотивам: в Ростове-на-Дону преступники, исповедующие ислам, отказались общаться с духовным представителем и захватили члена переговорной группы [9, с. 61], что требует методического учета при подготовке переговоров.

Пятое направление – профилактическое.

Обязанность установить обстоятельства, способствовавшие преступлению, и внести представление по ст. 158 УПК РФ по пенитенциарным захватам приобретает повышенное значение.

Основной причиной таких захватов выступает стремление к незаконному выходу из учреждения, наряду с демонстративными мотивами [9, с. 60], а условием – радикализация в местах лишения свободы: формирование «тюремных джамаатов» и вербовка через изучение радикального ислама [9, с.61]. Уголовное дело в Суровикинском ИТК показало, что эти обстоятельства способны стать основанием самостоятельного преследования должностных лиц учреждения по ст. 293 УК РФ. Профилактическое реагирование по таким делам перестает быть факультативным.

Перечисленные направления взаимосвязаны:

двух основанная типология определяет программу действий, программа задает набор следственных действий и экспертиз, цифровая работа и взаимодействие обеспечивают их результативность, а профилактическая функция выводит расследование к устранению причин захвата. Их совокупная реализация ориентирует методику на современный пенитенциарный захват – групповой, идеологически мотивированный, протекающий в режимном учреждении и насыщенный цифровыми следами.